Животные роли в «мире наоборот» средневековых маргиналий XIII–XIV веков

I. Концепция

II. Победа слабых

III. Животное в роли

IV. Проповедник-лжец

V. Заключение

VI. Список источников

Визуальная культура средневековья давно привлекает исследователей именно своей периферией. Если центр страницы занят сакральным текстом или торжественной миниатюрой, поля оказываются пространством других правил. Здесь возможно то, что невозможно в центре: инверсия, пародия, абсурд. Животные занимают человеческие роли, и через это присвоение роль становится видна иначе, отчетливее.

Исследование сосредоточено на трех механиках визуальной инверсии, устойчиво воспроизводящихся в английских и французских рукописях XIII-XIV веков. Первая — переворот силы, где слабое животное побеждает сильного противника. Заяц охотится на рыцаря, улитка побеждает в поединке, мыши казнят кота. Вторая — присвоение профессиональной роли, где животное исполняет человеческий ритуал. Обезьяна читает книгу, осел играет на лютне, петух председательствует на суде. Третья — разоблачение через имитацию, где животное, воплощающее порок, занимает позицию морального авторитета. Лиса проповедует курам, волк служит мессу.

Гипотеза состоит в следующем. Животные-перевертыши в маргиналиях работают как комическая модель общества. Через абсурдные сцены с зайцами, улитками и обезьянами рукописи показывают границы нормы, высмеивают человеческие роли и превращают повседневный порядок в игру. Смех здесь является способом сделать видимым то, что в центре страницы остается незамеченным.

Теоретическую основу составляют два концептуальных источника. Михаил Бахтин в «Творчестве Франсуа Рабле» рассматривает переворот иерархии как культурный механизм. Карнавальный смех у Бахтина направлен против страха и пафоса: он временно снимает иерархию, обнажая ее условность. Майкл Камилл в «Image on the Edge» (1992) анализирует поле страницы как пространство, зависимое от центра, но способное его комментировать, пародировать и переосмыслять. Маргиналия, по Камиллу, существует за счет текста, рядом с которым размещена. Эта зависимость определяет ее возможности.

Материал исследования охватывает иллюминированные рукописи английского и французского происхождения. Смитфилдские декреталии содержат более шестисот нарративных сцен на полях, включая развернутый цикл о зайцах и цикл о Ренаре. Псалтырь Ормсби представляет восточноанглийскую школу иллюминации с характерными инверсионными сценами. Псалтырь Латтрелла объединяет сцены повседневной жизни с маргинальными гротесками.

В данном исследовании каждый рассматриваемый образ помещается в контекст рукописи, соотносится с соседними текстами и изображениями на той же странице, затем рассматривается в ряду аналогичных сцен из других рукописей. Такой подход позволяет отличить случайный курьёз от устойчивой иконографической формулы и увидеть в последней намеренный культурный выбор.

Средневековая иерархия строилась на очевидности. Сильный господствует над слабым, охотник преследует добычу, рыцарь защищает порядок мечом. Маргиналии XIII-XIV веков последовательно опровергают эту очевидность. На полях псалтырей и часословов заяц гонится за охотником, улитка опрокидывает рыцаря, мыши судят кота. Переворот касается самого принципа устройства мира. То, что должно подчиняться, берет верх. Камилл в "Image on the Edge" показывает, что подобные сцены воспроизводились в десятках рукописей по всей Англии и Франции, превращаясь в устойчивый визуальный язык. Этот язык говорил о хрупкости порядка через смех. Абсурд сцены делал иерархию видимой потому, что переворачивал ее с точностью до деталей.

Базовая формула переворота в маргинальном искусстве — охотничья сцена, в которой добыча и преследователь меняются местами. Заяц, чья трусость в средневековой символике считалась природным свойством, здесь гонится за вооруженным человеком. Абсурд строится на несоответствии. Существо, определенное самой природой как жертва, присваивает роль агрессора. Смитфилдские декреталии содержат более шестисот сюжетных сцен на полях. Среди них цикл о зайцах занимает особое место: он разворачивается на нескольких фолио подряд, выстраивая последовательный перевернутый нарратив. Такая протяженность отличает мотив от единичной шутки и указывает на намеренную программу.

Перевернутая охота в маргиналиях не ограничивается погоней. Она завершается по всем правилам охотничьего ритуала, только с обратным распределением ролей. Зайцы несут человеческое тело так, как охотники несут убитого зверя. Ритуал сохранен в точности, изменен лишь его субъект. Именно эта точность делает сцену комической. Зритель узнает знакомую процессию и одновременно видит ее полную противоположность.

Камилл указывает, что подобные сцены работают через буквальное присвоение ритуала. Животное демонстрирует, что порядок держится на условностях, а существующее распределение ролей лишено природной неизбежности.

Инверсия в маргиналиях затрагивает правовую власть наравне с физической силой. Заяц-судья определяет норму и выносит приговор, то есть занимает позицию высшего авторитета в средневековой социальной иерархии. Примечательно, что сцена суда размещена на полях именно декреталий, сборника канонического права. Соседство перевернутого суда с текстом о законе создает визуальный комментарий. Маргиналия читается на фоне главного текста и вступает с ним в диалог. Этот диалог обнажает условность правовых ролей, помещая их рядом с изображением, где те же роли исполняют животные.

Присвоение атрибутов власти отличает развернутые циклы о зайцах от единичных инверсионных сцен. Веревка, тележка, оружие переходят к животным и меняют систему значений. В средневековой визуальной культуре атрибут неотделим от роли. Рыцарь без меча перестает быть рыцарем, судья без весов теряет свою функцию. Когда заяц держит веревку, которой связан человек, он присваивает символическую систему, делавшую человека господином. Повторяемость этого мотива в рукописях разных мастерских свидетельствует о его понятности аудитории. Изображение работало как узнаваемая формула, рассчитанная на мгновенное считывание.

Среди всех инверсионных мотивов маргиналий сцена рыцаря, бегущего от улитки, или сражающегося с ней, занимает особое положение. Лилиан Рэндалл зафиксировала этот мотив в 29 рукописях, датированных между 1290 и 1320 годами. По частоте воспроизведения он превосходит большинство других инверсионных сцен этого периода.

Среди предложенных интерпретаций есть и отсылка к ломбардским банкирам, и сексуальная символика раковины, и общее указание на трусость как рыцарский порок. Камилл отмечает, что разнообразие интерпретаций само по себе характеризует природу маргинального образа. В отличие от центральной миниатюры, маргиналия, всместо фиксации единственного значения, провоцирует его поиск.

Образ улитки функционировал как визуальный язык с разделяемым значением. Семантическая подвижность отличает маргинальный образ от иконографии центрального текста. Геральдический знак или библейская сцена требуют правильного прочтения. Маргиналия допускает несколько прочтений одновременно. Рыцарь, убегающий от улитки, мог читаться как сатира на конкретных людей, как указание на несоответствие между внешним статусом и внутренним содержанием, как снижение рыцарского этоса. Все эти прочтения не исключают друг друга, что и обеспечивало образу востребованность в столь разных контекстах.

Присвоение охотничьего инвентаря составляет отдельный пласт инверсионной иконографии. Поводок в руке зайца означает, что заяц ведет, а не ведут его. В средневековой визуальной культуре предмет несет значение наравне с жестом и позой. Эта деталь переводит физическую победу в символическую. Животное занимает место человека в системе отношений господства, а не просто одолевает его в схватке. Охотничья сцена наоборот потому и работает как комическая формула, что зритель мгновенно считывает нарушение. Он знает, кому должен принадлежать поводок, и это знание делает перестановку смешной.

Циклы о зайцах в Смитфилдских декреталиях разворачиваются как связный сюжет. Погоня, поимка, суд, казнь, пир победителей следуют друг за другом на нескольких фолио подряд. Эта нарративная полнота отличает цикл от разрозненных инверсионных сцен. Пир как завершение цикла воспроизводит человеческий ритуал торжества после охоты с полностью перевернутым составом участников. Маргиналия выстраивает собственный сюжет, существующий параллельно главному тексту. В этом сюжете действуют те же ритуалы и те же функции, но другие субъекты. Присутствие обоих нарративов на одной странице создает постоянное взаимное комментирование.