Выдержка восемь секунд

Дом на Вознесенском проспекте (ныне Карла Либкнехта, 36) в 1895 году купила Евдокия Метенкова, жена фотографа Вениамина Метенкова. Здесь были фотомагазин и павильон со стеклянной стеной. В 1920 году дом конфисковали, почти 60 лет в нём был тубдиспансер, с 1998 года — музей фотографии. С 2024 года музей на ремонте и временно работает на Тургенева, 15.

В конце двадцатых годов на чердаке одного дома в Свердловске нашли клад: две серебряные ложки и старую фотоаппаратуру. Клад, прямо скажем, так себе, но человека, которому всё это принадлежало, арестовали за сокрытие ценностей. Самое странное в этой истории то, что чердак был в его собственном доме, только дом ему к тому времени уже не принадлежал.

Звали этого человека Вениамин Метенков, и лет за тридцать до ареста он был самым известным фотографом на Урале. Сын кожевника из Миасса, он выучился снимать на золотом прииске, переехал в Екатеринбург и первым в здешних краях начал делать портреты при искусственном свете, а его открытки с видами Урала до сих пор считаются каноническими. Дом на Вознесенском проспекте в 1895 году купила его жена, Евдокия Васильевна, и, что интересно, магазин фотопринадлежностей на первом этаже поначалу тоже работал под её именем. К дому пристроили павильон с наклонной стеклянной стеной, чтобы для съёмки хватало света, наверху росли четыре дочери и сын, а во дворе жили собаки, коты и, как пишут в музее, «даже прирученная мышка».

А потом случился девятнадцатый год. Семья уехала в Томск, дом конфисковали, и, вернувшись, Метенков поселился уже по чужому адресу. Человек, который снял весь Урал, работал лаборантом, затем заведовал магазином, а потом случились те самые ложки. В 1931 году его арестовали во второй раз и три недели продержали на хлебе и воде, а в марте 1933-го он умер. В его доме почти шестьдесят лет лечили туберкулёз.

Я раньше была фотографом и много раз ходила в этот дом на выставки, потому что в девяностых туда всё-таки вернулась фотография: дом собирались снести под парковку, но успели объявить памятником, и в 1998 году в нём открылся музей. Про ложки я тогда ничего не знала. И уж точно не думала, что история может повториться, но в январе 2024 года музей закрыли на ремонт, пообещали вернуть через год, а он до сих пор живёт в гостях, в Доме Маклецкого на Тургенева, 15. Дом на Карла Либкнехта снова стоит без фотографа.

Поэтому, если будете в Екатеринбурге, сделайте вот как. Дойдите до Карла Либкнехта, 36, встаньте напротив балкона и снимите дом, но только один раз, как на стеклянную пластину, где второй попытки не было. А потом отнесите этот кадр в музей на Тургенева, на выставку «Веня жив?». Мне кажется, дому важно знать, что на него ещё смотрят.

На улице Карла Либкнехта, в самом центре Екатеринбурга, стоит дом номер тридцать шесть, и мимо него невозможно пройти, не замедлив шаг, хотя почти все именно так и делают. Он двухэтажный: низ каменный, светлый, с высокими окнами бывшего магазина, а верх деревянный, тёмный, с резными наличниками, в которых, если присмотреться, вьются листья и стебли. Посередине над входом висит балкон с ажурной решёткой, такой маленький, что на нём едва поместились бы двое. Сто с лишним лет назад в этом доме жил фотограф Вениамин Метенков, потом здесь был музей фотографии, а третий год окна стоят тёмные, и на двери белеет листок с новым адресом, потому что музей уехал «на время ремонта».

Ника проходила мимо этого дома каждое утро, по дороге на работу, и листок ни разу не прочитала. Она вообще смотрела в телефон. Когда-то, надо сказать, она бегала сюда на все выставки подряд, потому что сама была фотографом, но уже два года как не снимала. Никаких клятв она не давала, просто однажды, после четырнадцатой за месяц свадьбы, положила камеру на шкаф объективом к стене и больше её оттуда не доставала. Я её, если честно, понимаю: так бывает, когда глаз устаёт раньше рук, и ты смотришь на город, а в голове только «ну, дома, ну, деревья».
А в ноябре, в самую слякоть, когда снег ещё не лёг, а только размазывался по тротуару серой кашей и фонари зажигали уже в пятом часу, дом её сфотографировал.

В окне над балконом вдруг полыхнуло белым, коротко и беззвучно, как вспыхивал когда-то магний на старинной съёмке, и Ника от неожиданности выронила перчатку. Свет в доме, где, по слухам, даже отопление отключено, был делом странным, и она впервые за долгое время подняла глаза. На стекле, изнутри, медленно, как на бумаге в проявителе, проступала картинка: улица, фонарь и девушка в капюшоне, сутулая, с подбородком в шарфе и синим от экрана лицом. Портрет получился очень точный, и именно это Нику разозлило.

Назавтра она пришла к дому при параде, то есть без капюшона, с прямой спиной и даже с помадой. Встала под фонарь, как под софтбокс, и повернулась к окну рабочей стороной, потому что уж что-что, а позировать она умела учить других. Дом молчал. Она улыбнулась, и дом опять промолчал, и так она простояла минут десять, улыбаясь пустому окну, пока дворник не спросил, всё ли у неё хорошо. Вчерашняя сутулая девушка по-прежнему висела на стекле, и, кажется, её было видно с остановки.
— Ну и пожалуйста, — сказала Ника и навела на окно телефон.

На экране вместо окна оказалась чёрная дыра, аккуратная и прямоугольная, как будто дом в кадр идти отказывался. Тогда она наконец прочитала листок на двери: «Мы переехали: ул. Тургенева, 15. Среда — воскресенье». Было как раз воскресенье.
Музей жил теперь в гостях, на первом этаже чужого особняка, и пахло в нём старым паркетом и немного химией, как пахнет в любой проявочной. Смотрительница в серой шали выслушала про вспышку, ничуть не удивилась и только спросила:

— А вы стояли или шли?
— Шла.
— Ну вот. А он на ходу не любит.
Она подвела Нику к витрине, где под стеклом лежала стеклянная же пластина, негатив: бородатый человек в жилете, прямой, как штатив.

— Вениамин Леонтьевич. Первым на Урале стал снимать при искусственном свете, а наверху у него павильон был, стена сплошь стеклянная, чтобы солнца хватало. Пластина на человека одна, вторую зря не переводили. Сядешь, замрёшь, а он выдержку считает вслух, до восьми. Моргнул, значит, сам виноват, таким и останешься. — Она поправила шаль и заговорила тише, как говорят про родственника. — В девятнадцатом году он уехал, дом забрали, а дом, видно, так и не понял, что съёмка кончилась. Шестьдесят лет там тубдиспансер был, потом мы пришли, и ему полегчало. А теперь третий год никого, работать не с кем. Вот он и ловит прохожих, как умеет.

— И что, она так и будет там висеть? Ну, я.
— Пока лучше не снимете. — Смотрительница посмотрела на неё поверх очков. — Только не он вас, а вы его. У него там ни одной пластины не осталось.

Хотелось бы написать, что Ника в тот же вечер побежала домой за камерой, но это была бы неправда. Три вечера она ходила мимо шкафа, один раз даже встала на табуретку, потрогала ремень и слезла обратно. Знаете это чувство, когда боишься не того, что не получится, а того, что получится плохо и ты это увидишь? На четвёртый вечер она всё-таки сняла камеру, сдула пыль с крышки объектива и поставила на зарядку аккумулятор, который мигал красным так долго, будто обиделся.

К дому она пришла в сумерках, когда небо над крышами было ещё синим, а окна в соседних домах уже зажглись жёлтым. Встала ровно напротив балкона, подняла камеру, положила палец на кнопку, и ничего не произошло. В видоискателе были всё те же «ну, дом, ну, окна», кадр, который до неё сняли десять тысяч раз. Руки мёрзли, в ботинках хлюпало. Ника опустила камеру на ремень и, раз уж пришла, просто стала смотреть, не шевелясь, и сама не заметила, как начала считать.

На счёт «два» на втором этаже дрогнула занавеска, которой там не было. На «три» в левом окне появился человек в жилете с треногой на плече, а за ним гуськом шли четыре девочки, по росту, и мальчик. Потом окна стали загораться одно за другим, тёплым, янтарным светом, как стеклянные пластины, если поднести их к лампе. На «пять» женщина в больничном халате дышала на стекло и рисовала на нём пальцем солнце, а за ней стояла ещё одна, и ещё, шестьдесят лет людей в халатах, и все они смотрели на улицу. На «шесть» за стеклом толпились школьники с камерами, склеенными из обувных коробок, и кто-то из них смеялся. На «семь» в окне над балконом Ника увидела девушку без капюшона, с камерой у груди, которая смотрела вверх, и спина у неё была прямая сама по себе, без всякого усилия.

На «восемь» Ника подняла камеру и нажала, один раз. Щелчок вышел такой громкий, что с карниза слетели голуби.
Окна погасли. Стекло над балконом было пустым и чистым, и в нём отражался только фонарь.
Кадр она напечатала на следующий же день, в первом попавшемся ателье, и только там разглядела, что на нём: дом, фонарь, тёмные окна, а в среднем, в самом уголке подоконника, сидит мышь. Маленькая, столбиком, и передние лапы у неё сложены, как у человека, который держит тросик от затвора.

— А, — сказала смотрительница, когда Ника принесла отпечаток на Тургенева. — Так вот кто у него теперь на спуске.
И показала подпись под одной из старых фотографий, мимо которой Ника в прошлый раз прошла не читая: «В доме и во дворе всегда много животных — собаки, коты, даже прирученная мышка».
Отпечаток повесили у входа, под табличкой «Дом ждёт», и говорят, что рядом с ним висит уже штук сорок таких же.

Проверить всё это нетрудно. Нужно прийти на Карла Либкнехта, 36, встать напротив балкона и убрать телефон в карман. Потом замереть и досчитать до восьми, глядя в среднее окно, и постараться не моргать, потому что пластина одна. Дом вас снимет, а взамен вернёт то, на что вы давно перестали смотреть. Ну а за отпечатком, как и за всем остальным, пока что на Тургенева, 15, со среды по воскресенье.