Концепция
В изобразительном искусстве и кинематографии поэтика часто проявляется не через прямое повествование, а через символы, образы, ритуалы — способы, в которых высшие переживания выражаются через внешние детали. В моём визуальном исследовании я хочу сосредоточиться на фильме Сергея Параджанова «Цвет граната» и на литературной основе этого фильма — сценарии, написанном тем же автором. Именно это произведение представляет собой уникальный синтез поэтического языка слова и визуальной поэзии, выраженной через кинематографические образы.
Выбор темы обусловлен глубокой поэтичностью как сценария, так и самого фильма: Параджанов не просто создал кино, а воплотил свою авторскую поэзию — и в тексте, и на экране. Сценарий Параджанова сам по себе — это почти стихотворение: лаконичные, но насыщенные метафорами выдержки описывают внутренний мир Саят-Новы, его чувства, его смерть и вечность, превращая биографию поэта в символическое пространство. При этом в фильме почти отсутствует привычный диалог — вместо него звучат песни, читается поэзия Саят-Новы, а сами кадры насыщены метафорическими образами и архетипами. Этот сплав текста и визуального ряда раскрывает поэтическую суть поэта не как внешнюю историю, а как внутреннее состояние.
Материал исследования будет выбран таким образом, чтобы показать драматургическое развитие жизни Саят-Новы через ключевые этапы: детство — влюблённость — монастырь — возвращение к истокам. Каждую сцену я обозначала так, как они названы в сценарии — миниатюрами.
Оригинальный монтаж Параджанова был изменён — в 1973 году Сергей Юткевич выпустил переработанную версию фильма, в которой часть сцен была вырезана или перестроена, что влияет на полноту визуального высказывания Параджанова. Тем не менее, как в сценарии, так и в фильме сохранена основная авторская поэтическая идея — именно это взаимодействие между текстом и образом является центром моего исследования
Левон Григорян, бывший ассистент Сергея Параджанова на съёмках «Саят-Нова», в своём документальном фильме «Воспоминания о Саят-Нове» (2005) рассказывает, как спустя примерно 40 лет в тёмных подвалах киностудии «Арменфильм» были обнаружены рабочие негативы — среди них фрагменты, ранее вырезанные советской цензурой (эротические и любовные сцены). Он восстановил видео-версию максимально близко к первоначальному замыслу Параджанова, возвращая той «мозаике» визуальных эпизодов целостность и воспевая трагичную судьбу картины, как её задумывал сам режиссёр.
В своем исследовании я опираюсь на сам сценарий, на фильме Григоряна, на интервью и творческом пути самого режиссера. Я попыталась найти и соединить моменты из сценария со сценами из фильма. Некоторые найти не удалось, потому что они были вырезаны.
Предыстория
В самом начале Параджанов дает нам понять, какой будет основной конфликт фильма — выбор между земным и духовным. Гранат — символ жизни, который дает сок, ему противопоставлен кинжал, который лишает жизни, кровь похожа на цвет граната
«На белом холсте — лиловые гранаты… Рядом чеканный кинжал. Гранаты истекают кровью. Краснеет белый холст…»
«В абсолютной тишине на черном экране возникает горячий ХЛЕБ. Из-за кадра рука бросает на хлеб живую рыбу…»
«На каменной плите — гроздь винограда. Мужская нога робко наступает на виноград… и давит его… Течет вино…»
Я тот, чья жизнь и чья душа — страдания.
Детство
Миниатюра, в которой открывается перед мальчиком Арутином мир красоты и тайны…
С детства мальчику была открыта тайна знаний — книги определили его дальнейший путь.
«Мальчик Арутин в испуге смотрит на небо… Небо повторяло и пугало мальчика повторением. Гром… Молния… Вода. Гром… Молния… Вода. Мальчик трусился в ознобе. Вода струйками, крадучись, текла в алтаре собора… затекала в книгохранилище…»
«Монахи толпились у книгохранилища… один за другим монахи молча выносят из книгохранилища намокшие книги…»
«Маленький Арутин стоял на крыше Санаинского монастыря среди мокрых книг. Маленький Арутин открыл книгу одну… вторую… третью…»
Миниатюра, в которой разыгрываются потехи, страсти и детское воображение будущего поэта…
«Он смотрит на мир, возникший вокруг… Он видит грязную шерсть. Ее превращают в нити. И нити бросают в чан… Возникает цвет, желтый… голубой. Сохнут, стекая цветом, нитки… И ткутся ковры… на белых струнах… И щедрый ткач бросает ковры под ноги прохожим…»
«И люди топчут, топчут ковры… И топчут ковры лошади… И мальчик в белом, с лицом голубой фрески, ступает сам на ковер… Он топчет в танце ковер и смеется.»
Здесь интересен монтаж, в кадре резко появляется святой Георгий, которому они молятся, одновременно он является образом их господина, того, кому они подчиняются. Тоже противопоставление духовного и земного.
«Старухи в черном ждут у стен Сурп-Геворка, пока крикнет белый петух… Кричат петушки… Режут петушка… Прыгает окровавленный красный петух. Старухи молятся…»
