Об исследовании
Конец XX века в научной и художественной практике отмечается парадигмальным сдвигом, получившим название «нейроповорот» (neural turn). В рамках этого процесса формируется концепция «церебрального субъекта» — человека, сущность которого локализована в мозге. Как отмечает Фернандо Видаль, мозг становится «единственным органом тела, который нужен нам, чтобы быть собой» [Видаль, 2020, с. 209], а развитая нейрокультура начинает играть роль поставщика нормативных моделей для понимания личности человека, его решений и действий.
«Функциональные портреты», Марта де Менезис, 2002–2003 гг.
«Трап — автопортрет», послойные МРТ-снимки, собранные в трехмерном объеме, Джастин Купер, 1998 г.
В дискурсе нейроарта и нейроэстетики нейроцентризм приобретает особую остроту. С. Зеки, пионер нейроэстетики, проводит прямую параллель между целями нервной системы и целями художников — и те, и другие якобы «стремятся понять сущностные атрибуты мира» [Zeki, 1999, p. 79]. Художник, работающий с нейроданными, провозглашается медиатором, который «дает мозгу голос». На уровнях риторики и практики мозг наделяется агентностью — способностью быть соавтором искусства, субъектом художественного высказывания.
Принципиально важно, что агентность мозга не является его имманентным свойством. Она конструируется дискурсивно и институционально — и в разных полях его эпистемический статус различается.
В науке мозг традиционно занимает положение объекта: его сигнал регистрируется приборами, обрабатывается и интерпретируется через формализованные, прозрачные процедуры. В искусстве же агентность мозга риторически расширяется: он превращается из объекта в субъекта творческого процесса, из материала — в соавтора. Кажется, что именно искусство с его субъективностью и свободой от жестких протоколов дает мозгу больше возможностей для выражения.
Однако за этой кажущейся эмансипацией кроется глубокая проблема. Чем отчетливее нейроарт заявляет о «голосе мозга», тем менее прозрачными становятся институциональные и эстетические фильтры, через которые этот голос пропускается. Легитимация в искусстве, в отличие от науки, в гораздо большей степени предзадана кураторским отбором, рыночной конъюнктурой и зрительским спросом. Возникает закономерный вопрос: может ли искусство быть устойчивой формой для предоставления агентности, если само оно обусловлено работой целого ряда социальных, культурных и экономических конструктов?
Гипотеза исследования состоит в том, что, вопреки самопрезентации нейроарта как практики, наделяющей мозг подлинной агентностью, реальная конфигурация субъектно-объектных отношений в нем парадоксальна. Это утверждение разворачивается через четыре тезиса, сопоставляющие работу с мозгом в науке и искусстве, где художественная практика не оказывается такой уж обеленной.
1. Два порядка агентности: образ мозга в науке и искусстве
В нейронауках мозг последовательно занимает позицию объекта исследования. Согласно руководству по интерпретации фМРТ-данных, его сигнал подлежит регистрации, нормализации и статистической обработке через формализованные процедуры [Poldrack, Mumford, Nichols, 2011, p. 8]. Ученый задает систему координат, а эмпирические данные либо подтверждают, либо опровергают гипотезу.
Фигура «церебрального субъекта» в науке — это не сам мозг, а человек, понимаемый через призму своей мозговой активности [Vidal, Ortega, 2017]. Мозг остается объектом наблюдения и измерения, но при этом выступает агентом первого порядка: его сигнал обрабатывается через прозрачные, воспроизводимые процедуры, где медиация ученого строго артикулирована.
В искусстве ситуация иная. Несмотря на провозглашенную субъектность, между риторикой и реализацией встают непрозрачные механизмы: эстетический вкус художника, ожидания кураторов, рыночная логика. Здесь мозг превращается скорее в агента второго, если не третьего, порядка — его «голос» легитимируется, в первую очередь, социально. Он лишь получает представительство в лице художника и институции, но прямым свидетельством этого нельзя назвать субъектность.
«Ты — Океан», Озге Саманчи, 2017 г.
Так, например, проект «Ты — Океан» (2017) посвящен визуализации внутреннего состояния человека через образ меняющегося морского пейзажа. ЭЭГ-гарнитура фиксирует мозговые ритмы участника, которые затем алгоритмически обрабатываются и интерпретируются как два параметра — «внимание» и «медитация», выводя на экран соответствующие погодные условия от бури до штиля.
На первом этапе перфоманса человек сталкивается с собственным «океаном» чувств и пробует управлять им
На втором — разделяет свои эмоции с другим участником, приводя океан к штилю и умиротворению от синхронизации
Здесь многоканальность ЭЭГ сводится к утрированной бинарной оси, а сложные регуляторные системы мозга игнорируются. Проект прибегает к нейронауке только в той степени, в которой она необходима для достижения эстетичного изображения, аллегории, красивой метафоры. Контроль автора и техники достаточно жесткий, с предзаданным диапазоном изменений и коридором значений для показателей мозговой активности. Расширенными и усложненными, более вариабельными и отзывчивыми на разнообразие сигналов, версиями этой же стратегии использования нейроинтерфейсов представляются работы Рефика Анадола «Плавление воспоминаний» и Ника Верстанда «Аура».
«Плавление воспоминаний», Рефик Анадол, 2018 г.
«Плавление воспоминаний», Рефик Анадол, 2018 г.
«Аура», Ник Верстанд совместно с Сальвадором Бридом, Найви и Софи де Кром, 2017 г.
«Аура», Ник Верстанд совместно с Сальвадором Бридом, Найви и Софи де Кром, 2017 г.
Проект платья, транслирующего уровень когнитивной нагрузки человека, разработал дизайнер Анук Випрехт. Мозг в нем — действительно включенный в процесс создания смыслов актор. Однако то, что доходит до зрителя — поднятая проблематика когнитивной перегрузки — уже есть социально обсуждаемый и острый вопрос.
Избранная тематика в наши дни повышает социальную и материальную ценность произведений, делая их более признанными и видимыми — так работает рынок искусства. Культура ментального здоровья и рейроразнообразия есть та причина, по которой художники порой так трепетно относятся к мозговым сигналам: последние производят актуальный и релевантный контент, который с интересом принимает общество.
Платье с интерфейсом «мозг-компьютер», Анук Випрехт, 2023 г.
Зрачки на экранах уменьшаются и увеличиваются в зависимости от когнитивной нагрузки носящего платье человека
2. «Сепарация» мозга как институциональный тренд
В науке положение мозга как эпистемического объекта демонстрирует устойчивость на протяжении десятилетий: методы сменяют друг друга, но сам объект неизменно остается в центре внимания.
В искусстве же агентность мозга производна от трендов. Нейроповорот в гуманитарных науках и развитие нейрокультуры создали спрос на нейроарт [Vidal, Ortega, 2017]. Как показывает А. Писарев, «церебральный субъект» переживает в культуре взлеты и падения, его статус нестабилен [Писарев, 2018]. С уходом моды исчезнет и мозг как видимый субъект — потому что исчезнет дискурс, его легитимировавший. Таким образом, агентность, данная трендом, оказывается хрупка; а объектность, закрепленная научным методом, устойчива.
«Автопортрет», Грег Данн, 2014 г.; «Портрет художника», Анджела Палмер, 2012 г.; «Переплетение мыслей», Кэролин Дэвисон, 2025 г.
«Вязаные мозги», Карен Норберг, 2009 г.
Приведенные выше изображения, так или иначе, помимо своих разнообразных художественных концепций, отражают общую тенденцию: утверждение онтологического статуса мозга как отдельной функциональной единицы. Сейчас институциональный тренд на исследования мозга так силен, что его (мозга) изображения (часто в абсолютно одном и том же положении) начали воспроизводиться, — почти копироваться, — в разном материале.
«Мыслю, следовательно, существую» -1 и -2, Сьюзан Алдворт, 2002 г.
