Мудрейший из царей Соломон сказал: «Начало мудрости — страх Господень» [Притч. 1:7]. У слова «страх» есть множество значений в диапазоне от лёгкого недоумения до парализующего ужаса, но религиозный смысл это понятие приобретает, конечно, только в высших степенях интенсивности.
О страхе можно говорить как о витальном порыве, исполняющем программу выживания «бей или беги» (в том числе, например, «обесценивай или отрицай»). Когда мы находимся в контролируемой среде, и что-то устрашающее делает вид, что прыгает на нас с экрана или со страницы книги, то уже через мгновение мы понимаем, что это понарошку: бить или бежать не нужно. Это открытие, как и любая успешная когнитивная операция, приводит к дофаминовому выбросу — угрожающее незнакомое интерпретируется как знакомое и, следовательно, безопасное. Дешёвый дофамин нам нравится, а потому нравятся и плохие фильмы ужасов.
Хороший же хоррор не позволит решить ни одной когнитивной задачи, напротив, он моментально ставит перед человеком бесконечное и самовозрастающее количество задач фундаментально нерешаемых: модели мира плавятся и текут, интеллект демонстрирует свою полную несостоятельность, язык раздваивается, расчетверяется и продолжает фрактально разделяться на множество крохотных бесполезных язычков; сам субъект умственного усилия обнаруживает, что перестал отражаться в зеркалах, из которых состоит его онтологическое узилище. Мир объектов стёр субъекта в ничто, как наждак.
Рудольф Отто в книге «Священное» ввел понятие numinosum для описания опыта встречи с Божественным через misterium tremendum et fascinans — переживание Божественного как ужасающей и одновременно манящей тайны [2]. Это первичное, предшествующее человеческим воле и языку переживание «воздействия, не связанного с произвольным актом. И даже наоборот, такое воздействие захватывает, овладевает человеческим субъектом, который скорее всего является жертвой нуминозности, чем её создателем. Numinosum — чем бы ни была её причина — является условием существования субъекта, независимым от его воли» [5], и, добавлю, условием возникновения любого религиозного опыта, когда человек осознает свою малость, слабость и относительность в сравнении с Великим, Волеизъявляющим и Абсолютным.
Русское слово «ужас» можно перевести на английский двумя способами: слова terror и horror имеют различные смысловые оттенки. Terror это скорее аффект, переживаемый субъектом, а horror — скорее ужасный объект. В самом деле, terror чаще связан с антенативным (до проявления) состоянием: это, например, предчувствие угрозы, тревожное переживание неизвестности — ужасающийся субъект присутствует, но ужасающего объекта ещё нет в наличии. Horror, с другой стороны, связан с постнативной (после проявления) реакцией на столкновение с ужасным объектом (вещью, явлением, существом, процессом) — реакцией, в пределе приводящей к параличу воспринимающего, мыслящего, желающего, волящего и действующего субъекта.
Выдающийся христианский писатель и апологет Герберт Кийт Честертон в эссе «Упорствующий в правоверии» пишет:
«Искусство, на наш первобытный взгляд, существует для вящей славы Божьей, а в переводе на современный психологический жаргон — для того, чтобы пробуждать и поддерживать в человеке удивление. Картина или книга удалась, если, заметив после нее облако, дерево, характер, мы скажем: „Я это видел сотни раз и ни разу не увидел“. Чтобы добиться такой удачи, естественно и необходимо менять угол зрения — ведь в том-то и суть, что читателя и зрителя нужно застать врасплох, подойти к нему с тыла. Художник или писатель должен осветить вещи заново, и не беда, если он осветит их ультрафиолетовыми лучами, невидимыми для прочих, скажем — тёмным, лиловым светом тоски и безумия» [4].
Честертон — автор сдержанный и предпочёл слово «удивление». Но в пределе своего накала удивление становится тем, о чём мы говорим «О ужас!», — тот самый ужас, который, по выражению Хайдеггера, «обнажает в присутствии бытие к наиболее своей способности быть, то есть освобожденность для свободы избрания и выбора себя самого» [3]. Кого же выберет тот, кто освобождён от собственного бытия?
«Бог говорит: Не возможеши видети лица Моего, не бо узрит человек лице Мое, и жив будет [Исх 33:18]. И это слово показывает не то, будто бы зрение лица Божия для взирающих делается причиной смерти (как возможно лицу жизни стать когда-либо причиной смерти для приближающихся?), но поскольку, хотя Божество по естеству животворяще, однако же собственно отличительным признаком Божественного естества служит то, что Оно выше всего отличаемого по признакам, то полагающий, что Бог есть нечто познаваемое, уклонившись от сущего к тому, что признано существующим в способном вместить это представление, не имеет в себе жизни. Ибо подлинно сущее есть истинная жизнь, а это недоступно ведению», объясняет святитель Григорий Нисский в толковании на книгу Исхода [1].
Мыслящий и волящий субъект, чьи ум и воля парализованы, перестаёт быть — и освобождает онтологическое пространство для подлинно Сущего. В этой точке и происходит нечто по-настоящему религиозное — инверсия отношений внутри пары «субъект-объект». Хайдеггер утверждал, что «человек всегда бросает себя либо в то, что он „имеет“», либо в то, что он «есть“» [3], — но когда у меня нет меня, то Нечто, мною не являющееся, бросает меня в Себя.
Итак, человек по-настоящему ужаснувшийся теряет всё, на что можно было надеяться. Годами живёшь внутри закупоренного себя; внезапно лопается какая-то мембрана, и раскрывается, расширяясь кверху, бездна, где ливень, сквозняк, кромешный свет, слепящая мгла и реверберированный ангельский хор.
Или даже не так. Много лет ходишь по глазированному гололедицей тротуару, и вдруг впереди чёрная полынья; оглядываешься — а это поле тончайшего льда до горизонта, а не тротуар; и этот лёд потрескивает.
Заглянув в дыру, видишь: на глубине белеет ядро твоей личности — «первая любовь», которую ты предал и забыл, поддавшись общественному давлению, убоявшись осмеяний или просто предпочтя ей нечто доступное и осязаемое. Тускло поблескивает сквозь толщу мутной воды, в которой плавают обрывки социальных оболочек, пустые упаковки от доступного и осязаемого и обыкновенная человеческая грязь.
Библиография
1. Григорий Нисский, свт. Творения / О жизни Моисея Законодателя. М.: Тип. В. Готье, 1861–1871.
2. Отто Р. Священное: об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным. Санкт-Петербург: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2008.
3. Хайдеггер М. Время и бытие (статьи и выступления). М.: Республика, 1993.
4. Честертон Г. К. Эссе. Тюмень: Русская неделя, 2012.
5. Юнг К. Г. Архетип и символ. М.: Ренессанс, 1991.
